Хэллоуин в Хэддонфилде давно перестал быть праздником. Для тех, кто помнит ту ночь 1978 года, он стал напоминанием о том, что некоторые раны не заживают — они просто затаиваются под кожей, ожидая своего часа. Доктор Лумис стареет. Его руки дрожат не только от возраста, но и от бессилия: шестнадцать лет он пытался понять, что движет Майклом Майерсом, и так и не нашёл ответа. Только вопросы, которые множатся с каждым новым октябрём.
Теперь в центре внимания — мальчик по имени Томми Дойл. Ему четырнадцать, он живёт с приёмной семьёй и старается не думать о том, что видел в пять лет: высокую фигуру в белом комбинезоне и безжизненную маску над ней. Но прошлое не отпускает. Оно возвращается в виде шороха за окном, в виде незнакомца, который слишком долго смотрит на дом с улицы, в виде странного символа, вырезанного на коре дерева у заброшенного участка Майерсов.
Пол Радд играет Томми без наигранного ужаса — его персонаж не вопит при каждом шорохе, а пытается логически объяснить происходящее, пока логика не ломается под натиском того, что не вписывается в рамки разума. Дональд Плезенс в последний раз облачается в белый халат Лумиса: его взгляд полон не столько страха, сколько усталости человека, который слишком долго смотрел в пропасть. И пропасть, кажется, начала смотреть ответ.
Джо Чаппелль снимает этот Хэллоуин без излишней кровавости. Страх здесь рождается из тишины: из того, как скрипит половица в пустом доме, из того, как фонарь на крыльце гаснет в самый неподходящий момент, из того, как ребёнок замирает посреди игры, почувствовав чужое присутствие за спиной. Майкл Майерс почти не говорит — ему не нужно. Его появление отмечено лишь тяжёлым дыханием и тенью на стене, которая движется вопреки законам света.
«Проклятие Майкла Майерса» не пытается объяснить всё. Фильм оставляет зрителя с ощущением, что за маской скрывается не просто убийца, а нечто древнее — та самая тьма, которую люди веками пытались загнать в угол мифов и легенд. Но иногда тьма устаёт прятаться. И тогда она надевает маску, берёт нож и выходит на улицу — именно в ту ночь, когда все остальные празднуют.
