Берлинская клиника «Шарите», сентябрь 2020 года. Алексей Навальный лежит в кровати, голос ещё сиплый после комы, но глаза уже острые — как у человека, который только что вернулся с того света и привёз оттуда вопросы. Режиссёр Дэниэл Роэр включает камеру. То, что начинается как история выздоровления, быстро превращается во что-то другое: в детектив, где главный герой одновременно и жертва, и следователь.
Фильм не прячется за нейтральностью. Роэр снимает Навального без пиетета и без осуждения — просто как человека, который пытается понять, кто хотел его убить и почему. Рядом с ним — журналисты из Bellingcat, которые уже кое-что выяснили. Их расследование разворачивается параллельно с физическим восстановлением оппозиционера: шаг за шагом, звонок за звонком, документ за документом. Иногда камера ловит моменты, которые трудно назвать постановочными: усталость в голосе, пауза перед ответом, смех сквозь зубы, когда становится ясно — убийцы не потрудились замести следы как следует.
Особенно запоминается сцена телефонного разговора. Навальный набирает номер человека, которого следователи считают причастным к отравлению. Голос на другом конце провода не узнаёт его. Разговор длится минуты, и в нём — всё: неловкость, ирония, почти театральное напряжение. Роэр не вмешивается, не комментирует. Просто показывает, как правда иногда доходит до нас не через газетные заголовки, а через обычный разговор между двумя людьми, один из которых не знает, что говорит с тем, кого пытался убить.
«Навальный» не претендует на объективность в академическом смысле. Это взгляд изнутри — близкий, иногда неудобный, лишённый дистанции. Фильм длится меньше двух часов, но за это время умудряется стать одновременно портретом одного человека и отражением целой системы, где политика превращается в вопрос жизни и смерти. Роэр не даёт ответов. Он просто включает свет в комнате, где все привыкли сидеть в темноте, и ждёт, пока зритель сам поймёт, что именно он видит.
