Экранизация Кеннета Брана 1994 года берёт знаменитый роман Мэри Шелли и переводит его на язык большого, почти оперного кинематографа. Виктора Франкенштейна здесь играет сам режиссёр, и это сразу задаёт тон: история подаётся не как сухой научный эксперимент, а как личная одержимость, где граница между гением и безумием стирается с каждым новым чертежом. Действие перемещается из студенческих аудиторий Ингольштадта в промозглые лаборатории, пахнущие озоном и формалином. Когда существо наконец открывает глаза, в кадре возникает Роберт Де Ниро. Его монстр не мычит и не рычит от злобы без причины. Он смотрит на мир с детской беспомощностью, быстро понимая, что создан для отвержения, а не для любви. Режиссёр не прячется за цифровыми трюками. Он работает с тяжёлыми декорациями, свечами, дождём и тем самым готическим пафосом, который может показаться старомодным, но здесь работает на полную эмоциональную нагрузку. Хелена Бонем Картер в роли Элизабет добавляет в повествование голос рассудка и тихой тревоги, а Том Халс выступает как тень прошлого, которая не даёт герою покоя. Фильм не спешит с моральными выводами. Он просто показывает, что происходит, когда человек берёт на себя роль творца, не думая о последствиях для своего творения. Камера задерживается на дрожащих руках, на отчуждённых взглядах, на тишине, которая громче любых криков. Картина держит напряжение не через внезапные испуги, а через нарастающее чувство вины и неизбежности. Зритель остаётся в пространстве, где наука сталкивается с этикой, а финальный выбор остаётся за пределами кадра, оставляя после просмотра долгое, тяжёлое эхо.