Фрэнк устал. Не в том смысле, что хочется лечь пораньше. Он устал от того, как звучит мир: реалити-шоу с людьми, которые гордятся собственной глупостью; радио, где ведущие орут друг на друга ради рейтинга; соседи, которые курят под окном и бросают окурки в чужие цветы. Ему пятьдесят с лишним, работа в страховой компании улетучилась за пять минут разговора с начальником, а врач только что сообщил, что осталось немного времени. И в этой тишине, которая наступила после всех новостей, Фрэнк вдруг услышал что-то странное: ему больше нечего терять.
Джоэл Мюррей играет Фрэнка без героического пафоса. Его персонаж не психопат из триллера — он обычный человек, который слишком долго глотал обиды. И вот однажды он берёт ружьё. Не чтобы устроить бойню в торговом центре. А чтобы начать с того, кто, по его мнению, испортил Америку больше всех — с избалованной реалити-звезды, которая плюёт на окружающих и считает, что мир существует только для её инстаграма.
По дороге он встречает Рокси — шестнадцатилетнюю девчонку с фиолетовыми волосами и привычкой говорить всё, что думает. Тара Барр играет её без подростковых клише: её цинизм — не поза, а защитная реакция на родителей, которые предпочитают сериалы общению с дочерью. Она не шокирована планами Фрэнка. Наоборот — она видит в них странную, извращённую справедливость.
Бобкэт Голдтуэйт, известный своими острыми стендапами, здесь не снимает проповедь. Его фильм — это крик раздражения, замаскированный под кровавую сатиру. Да, в кадре много крови. Но она нужна не для зрелища — а чтобы заставить зрителя спросить себя: «А я тоже иногда мечтал избавиться от этого хама в метро? От того, кто громко разговаривает по телефону в лифте?»
«Боже, благослови Америку!» не оправдывает насилие. Он показывает, как легко ненависть к мелочам может превратиться в нечто большее — особенно когда тебе нечего терять. Фильм смешит, пока не становится страшно смешно. А потом — просто страшно. Потому что за каждым выстрелом Фрэнка слышится вопрос: где та грань, после которой раздражение перестаёт быть просто раздражением? И хватит ли у нас мужества остановиться до того, как мы сами станем теми, кого ненавидим?
