Блейк давно перестал замечать, как трещины в отношениях с женой Шарлоттой превратились в пропасть. Городская жизнь съела их — бесконечные встречи, переписки в мессенджерах вместо разговоров, ночи под разными одеялами в одной кровати. Тогда он вспомнил дом в глуши Орегона: старые доски на полу, запах сосны за окном, тишина, которую не нарушает даже гул машин. «Давай уедем на пару недель», — говорит он, и в её глазах мелькает не надежда, а усталое согласие.
Первые дни проходят странно спокойно. Шарлотта гуляет по лесу с фотоаппаратом, Блейк чинит протекающую крышу, их дочь Джинджер ловит стрекоз у ручья. Но по ночам что-то меняется. Сначала это просто ощущение — будто за спиной кто-то стоит, хотя в комнате пусто. Потом — звуки из леса, которые не похожи ни на волка, ни на медведя. А однажды утром Блейк обнаруживает царапины на руке, которых не помнит. Не порез, не заноза — четыре параллельные полосы, будто когти.
Ли Уоннелл снимает превращение не как спецэффектное шоу, а как медленное разрушение человека изнутри. Камера задерживается на мелочах: как Блейк прячет дрожащие руки под столом за завтраком, как Шарлотта замечает кровь на его рубашке и делает вид, что не заметила, как сосед-лесник бросает на них странный взгляд и быстро отводит глаза. В этом фильме нет пафосных монологов о проклятии — только тяжёлое дыхание в темноте и вопрос, который становится с каждым днём острее: что страшнее — превратиться в зверя или осознать, что часть тебя уже давно им была?
Дом в лесу хранит свои секреты. А луна над соснами светит слишком ярко для обычной ночи.