Кунио Като выстраивает повествование почти без диалогов, где главным рассказчиком становится мерный скрип старых досок и тяжёлое покачивание воды за стеной. Старик живёт в городе, который медленно уходит под воду, и каждый новый паводок вынуждает его городить очередной этаж прямо поверх прежнего. Когда любимая трубка срывается и падает на нижний, давно затопленный ярус, он надевает маску и спускается в темноту. Погружение превращается в неспешную прогулку сквозь десятилетия. Комнаты, залитые мутной водой, хранят обрывки чужой и собственной жизни: пожелтевшие газеты, потускневшие снимки, забытые детские чертежи. Голос Масами Нагасавы звучит ровно, без театрального надрыва, словно кто-то тихо перебирает старые письма у окна. Художники намеренно не сглаживают картинку. Мазки кисти остаются заметными на стенах, тени ложатся мягко, а вода не играет бликами, а выглядит густой и неподвижной. Камера не гонится за действием. Она задерживается на дрожащих пальцах, на пузырьках, медленно поднимающихся к поверхности, на долгом взгляде в пустой дверной проём. Звуковой ряд держится на бытовых шёпотах. Плещущаяся волна, глухой удар металла о пол, внезапная тишина, когда герой замирает перед знакомой мебелью. Сценарий не разжёвывает природу ностальгии. Напряжение возникает из встречи с забытыми вещами, из неловких движений в тесном пролёте, из долгих пауз между вспышками воспоминаний. Картина показывает, как рутинное выживание постепенно уступает место простой потребности вернуться к тому, что осталось в прошлом. Фильм не подводит зрителей к громким выводам, а просто оставляет их наедине с тихой сценой у окна. После просмотра остаётся ощущение влажного дерева и спокойное понимание, что прошлое никуда не исчезает. Оно просто ждёт своего часа на нижних этажах, пока кто-нибудь не решит нырнуть за ним снова.
